Житие борзого. Повести и рассказы - Елена Дымченко

И с этих пор все свое свободное время она проводила с ним. Она уже не боялась его, ее маленькие проворные пальчики выбрали все доступные репейники из его псовины, осторожно, прядку за прядкой разобрали и расчесали свалявшуюся шерсть. Часами она сидела рядом и любовалась им, тревожно прислушиваясь к его дыханию, и, слыша буйные выкрики запившего опять отца, она боялась только одного – страшного в своем запое отца, который обнаружив собаку, мог избить и искалечить Беленького, так любовно теперь она называла его, и тогда слезы ее тревоги и страха капали ему на морду. Она чувствовала себя спокойнее, находясь рядом с ним, ей казалось, что она сможет каким то образом защитить и оберечь его.

Все чаще и чаще Беленький открывал мутные пока глаза. Он много пил и с жадностью ел все, что она ему приносила. С каждым днем он становился крепче. Он уже подымался и, пошатываясь, ковылял по сараю. Он явно грустил, часто и тяжело вздыхал, а последнее время она стала замечать в его больших, темных глазах что-то другое, и это пугало ее, так как нечто подобное она часто видела в глазах своего отца, в самые его тяжелые, запойные дни. Это же выражение, она один раз видела в глазах их кошки Дуськи, когда соседский пес загнал ее в угол и та, не имея возможности убежать, злобно и затравленно смотрела на него, изогнувшись для защиты и гневно шипя.

Когда Анюта приходила в сарай, Беленький не вскакивал и не вилял хвостом, как бы это делала любая другая собака. Он просто поднимал свою грациозную голову и внимательно смотрел на нее и только по еле заметному движению хвоста, которое никак нельзя было бы назвать» повиливанием», можно было понять, что он все таки рад ее видеть. Все это немного обижало Анюту, но и вселяло невольное уважение к нему. Он позволял себя гладить, но удовольствия от этого явно не испытывал. И все равно, несмотря на такое странное, не собачье поведение она с каждым днем привязывалась к нему все сильнее.

Ей очень хотелось доставить ему радость и выпустить из сарая во двор, может быть тогда, казалось ей, это пугающее, затравленное выражение навсегда покинет его глаза. Часто она заставала его лежащим возле самой двери и видела укор в его глазах, но отец все пил и пил, и конца этому запою было не видно. С каждым днем он зверел все больше, и попадись ему сейчас Беленький – последствия могли быть самыми страшными. Счастьем было то, что за все это время отец ни разу не заглянул в сарай – одна мысль о такой возможности, повергала девочку в отчаянье.

Она понимала, что держать такую собаку всю жизнь взаперти нельзя. Они видела, как он страдал Надо было дать ему возможность побегать да просто подышать свежим воздухом. Но надо было подождать, пока отец придет в себя. И она ждала.

И вот случилось то, чего она боялась больше всего. Дверь сарая распахнута и пьяный отец там. Бросив недомытую тарелку, охваченная паникой, она раненой птицей бросилась в сарай.

«Он убьет его, убьет!» – стучало в ее голове.

Влетев в сарай, и сначала не видя ничего в полумраке, полная самых плохих предчувствий, Анюта остановилась:

– Папа! Папочка, не бей его! – горло ее судорожно сжалось, с трудом переводя дыхание, заломив тонкие, худые руки, она сделала несколько несмелых шагов в темноту сарая.

Никогда раньше она не посмела бы слово сказать против отца, но сейчас она боялась только за Беленького и страх за него придавал ей необычную смелость При одной мысли, что грубый, кирзовый сапог отца может принести боль ее питомцу, у нее от гнева темнело в глазах Может быть, впервые в своей жизни она чувствовала растущую в ее душе ненависть к этому человеку, которого она привыкла считать своим отцом. О боли, которую мог принести ей самой этот человек, она не думала в эти минуты.

Когда глаза ее немного свыклись с полумраком, она смогла увидеть привалившегося к косяку двери отца и забившегося в дальний угол взъерошенного Беленького, готовящегося к прыжку. Услышала она и негромкое, глухое рычание.

Отец, рывком оторвав себя от косяка, пошатнулся, но удержавшись на ногах, смотрел теперь на нее в упор мутным и тяжелым взглядом. Жесткие желваки на его скулах ходили ходуном. Он был зол, очень зол. Он сделал один шаг к ней, но вновь пошатнувшись, остановился, пытаясь возвратить своему телу утраченное было равновесие. При этом он не отрывал тяжелый взгляд от дочери. Рычание в углу стало чуть громче.

– Ты, стерва, ты… – он запнулся. Злоба клокотала в его горле, не давая возможности закончить фразу. В его затуманенном, воспаленном мозгу, мысли ворочались тяжело, как жернова.

Маленькая девочка инстинктивно попятилась.

– Папочка, пожалуйста, только не бей его! – она молила его, сложив худенькие руки на груди и пытаясь заглянуть ему в глаза в надежде увидеть в них понимание. Она знала, знала слишком хорошо, что вряд ли ей это удастся увидеть. Но она была всего лишь маленькой девочкой и ей трудно было до конца в это поверить.

Отец, казалось, с трудом оторвав от ее лица взгляд, направил его на собаку. Со стороны казалось, что достаточно простое рефлекторное и естественное движение глаз, потребовало от него тяжелых и исключительно физических усилий. С таким же невероятным усилием он оторвал себя от пола и, сдвинувшись с места, пошатываясь, тяжелыми шагами направился по направлению к собаке.

Коротай зарычал громче, он еле сдерживался, что бы не броситься на мужика. Обида, поселившаяся в его сердце, переродилась в нем в эти минуты во что-то другое. Это новое чувство было похоже на то, что он ощущал, когда, забыв все, бывало, достигал зайца в поле. Это была лютая, лишающая разума злоба, та, которая бросает искалеченную, с переломанными лапами борзую все-таки бежать, забыв про боль, и достигать уходящего зверя. Но сейчас это было намного страшнее, потому что объектом его злобы впервые стал человек. А это было вековечное «табу», впитанное им с молоком матери и переданное ею от далеких прадедов. Никогда до сих пор он и помыслить не мог, чтобы посягнуть на человека. Но сейчас, чувствуя себя загнанным в угол, истерзанный жестокой обидой на хозяина, бросившего его в пучину одиночества, и захваченный бешенной злобой, он уже был готов нарушить запрет.

Увидев, что отец неотвратимо приближается к Беленькому, Анюта кинулась наперерез и, загородив пса своим таким маленьким и уязвимым телом, вскрикнула:

– Нет! Не смей!!! – в голосе ее было столько ненависти, что отец остановился и озадачено посмотрел на дочь. Никогда раньше его робкая и послушная дочь не говорила с ним так.

А она была готова решимости драться, кусаться, царапаться. Чувство злобы, поднявшееся в ней, было незнакомо до сих пор, но оно даже нравилось ей. Страх ушел, осталась только ненависть, она клокотала в ней и придавала ей необыкновенную смелость и силу. Никогда прежде она не ощущала себя такой сильной. Отец, остановившись на полдороги, смотрел на нее с удивлением и в этот миг совсем не казался ей страшным. Его широко открытые глаза на пьяном. помятом лице, выдавали его попытку понять, что же происходит, и это придавали ему несколько глупый и даже жалкий вид.

Анюта, казалось, стала выше ростом. Она стояла расставив ноги, распрямив худенькие, острые плечи и сжав побелевшие кулаки. Ее глаза сверкали бешенством на белом, как мел, лице. Ей даже сейчас хотелось, чтобы отец ударил ее, тогда она вцепилась бы ногтями в это ненавистное, пьяное лицо. Она чувствовала себя, как огромный и раненый зверь, загнанный в угол, которому нечего терять.

Отец мотнул тяжелой головой, как будто пытаясь сбросить наваждение. Но голова его соображала плохо, что-то мелькнуло было на задворках его сознания, но поймать эту мысль, которая казалась почему-то важной, он не успел. Тут снова вернулась головная боль, к которой он так и не мог никогда привыкнуть. Казалось голова сейчас расколется, как перезревшая тыква. Забыв вдруг про дочь, он медленно развернулся и, качаясь, вышел. Ему сейчас надо было выпить водки, чтобы заглушить, залить эту боль, превращающую его, в принципе, не злого человека, в дикого, смертельно опасного зверя.

Анюта, не верила своим глазам. Он ушел. Просто взял и ушел. Вдруг она почувствовала страшную слабость, неожиданно подкравшись, она накрыла девочку своим душным покрывалом. Злость, которая давала ей силу и мужество оставила ее, забрав с собой и то и другое. Коленные чашечки вдруг начали невообразимый танец, остановить который Анюта не могла. Они дергались и прыгали независимо от ее желания, руки тоже начали выплясывать свой собственный, в бешенном ритме, танец, пальцы дрожали и тряслись – это все было так непонятно и страшно. Ей вдруг показалось, что все суставы ее тела сейчас выскочат с положенного им места и она развалиться на куски, как старая, поломанная кукла. Колени вдруг сами подогнулись и, без сил опустившись на землю, она разрыдалась. Девочка рыдала долго и натужно, грудь ее разрывалась, сердце сжало болью, но она никак не могла остановиться. Это продолжалось долго, очень долго, как ей казалось. Наконец она затихла, полностью обессилив. Лежа ничком и тихо всхлипывая, она с трудом разлепила распухшие глаза и увидела рядом с собой того, кого она так отважно защищала. Коротай лежал, положив голову на передние лапы и не отрываясь, смотрел на нее и в его глазах она увидела, как ей показалось, сострадание. Ползком придвинувшись к нему, она обняла его и уткнулась заплаканным лицом в его теплую шею. Он не отодвинулся. Так и лежали они рядом, собака и ребенок, согревая друг друга своим теплом.